Двести лет назад, 30 апреля 1797 года, после коронации павла i граф шереметев, истинный московский вельможа и заядлый театрал, принимал молодого императора в только что достроенном останкинском дворце. Разумеется, к приезду его императорского величества, тоже знавшего толк в изящных искусствах, был подготовлен спектакль: опера андре гретри 'самнитские свадьбы' (шереметев показывал ее двору еще при екатерине, в кусковском театре). Роль героической девицы элианы в этом, как сказали бы мы теперь, ремейке сыграла прасковья жемчугова - одна из величайших актрис и первых красавиц своего времени, будущая жена сумасброда шереметева. Вероятно, это было дивное зрелище, но никому из современников и в голову не пришло бы назвать его 'великим спектаклем' просто потому, что театр по своей сути,был лишь приятным и занятным времяпровождением, пышной потехой. То есть тем, чем он вновь становится для широкой публики, заметно охладевшей к духовным исканиям и творческим дерзаниям.

На днях 'самнитские свадьбы' снова зазвучали в стенах останкинского дворцового театра: что ни говори, а это символично. Тем более что коллегия старинной музыки, возглавляемая олегом чернышевым, старается играть и петь оперу гретри именно так, как это делали бы русские исполнители конца xviii века. Чернышев и его коллеги - убежденные приверженцы аутентизма.

Мысль о том, что старинная музыка имеет право звучать именно так, как она звучала при жизни композитора, конечно же, порождение нашего века, твердо уяснившего: в исполнительском искусстве, как и в любом другом, ни прогресса, ни регресса не бывает. Приобретения всегда оплачиваются потерями; сравнительная ценность открытий и утрат всегда остается предметом полемики.

Профессионал мог бы подробно и увлеченно объяснить, как меняется звук скрипки, если играть на ней старинным смычком, коротким и изогнутым, как ставился певческий голос в xviii веке, почему именно на этот голос рассчитана акустика шереметевского театра и т. Д. Даже если не вникать во все это - уши-то есть у каждого, и они слышат нечто завораживающе непривычное. Каждое время, как каждая область, имеет свой, если угодно, 'хронологический диалект' и, разумеется, считает его единственно возможной речевой нормой. Наше время не исключение, хотя оно изо всех сил старается уважать чужие наречия.

Именно поэтому аутентизм в музыке - это всегда стремление и никогда действительное совпадение с прошлым. Все это понимают, и олег чернышев в первую очередь. Опера гретри в его редакции идет не два часа с лишним, а от силы минут сорок. Помимо эстетических причин свою роль здесь сыграли житейские: в останкинском дворце нет туалетов (человек xviii века, в силу образа жизни, физиологически был гораздо терпеливее, чем мы с вами). Начать можно и с того, что сама опера в переводе современника называлась не 'самнитские свадьбы', а 'браки самнитян' - текст либретто (только диалогов - арии поются на французском) чернышев перевел на современный литературный язык. Он испугался, что лексика xviii века затруднит восприятие или, того хуже, покажется комичной, - и, по-моему, зря испугался. Только невежда или глупец ухмыльнется с чувством собственного превосходства, услышав: 'любезный праменон, какой севодни благополучной день как для чести так и для одержания желанного щастия...' - Стоило ли ради них жертвовать колоритом?

мне не хватает компетентности, чтобы говорить о самом главном для коллегии старинной музыки - о том, насколько правильно, насколько 'двухсотлетнеподобно' звучат голоса и инструменты. Что до постановки - боюсь, что граф шереметев счел бы ее искусной, но ужасающе неказистой. На известном портрете 'п. Жемчугова в роли элианы' шлем героини украшают пышные страусовые перья, прелестная певица маргарита удальцова носит шлем с каким-то плоским гребнем (не то из фольги, не то из жести) - и так во всем, включая состояние самого дворца, закрытого на реставрацию и открывшего двери лишь по поводу 'самнитских свадеб'. Но каким-то удивительным образом этот спектакль передает сам дух, сам пафос существования крепостного театра - его радость и его робость, его важную и наивную прелесть, его понимание красоты как, прежде всего, 'сладостной приятности'. В конце концов его 'сексизм', как сказали бы феминистки: не случайно в театре шереметева актрисы играли под 'яркими' псевдонимами: жемчугова, изумрудова, гранатова... Ими не без сладострастия любовались, а на мужчин обращали внимания мало - это учтено и очень забавно обыграно в постановке.

Что добавить к сказанному? разве лишь напомнить родовой девиз шереметевых: 'бог сохраняет все'. В оригинале это пишется по латыни: к сожалению, я не помню, как именно.